Оценивая многие факты минувшей войны и войну как таковую с позиции своего «ординарного» персонажа, Джонс вместе с тем эпизодически, но зато в самых важных, композиционно особенно выигрышных местах прибегает к авторскому комментарию. И выясняется, что взгляды прозаика далеко не тождественны складывающимся подчас стихийно представлениям солдатской массы. Известно, что освободительный смысл второй мировой войны не всегда до конца осознавался американцами, и в мыслях многих из них, вчерашних безработных, немало хлебнувших из горькой чаши житейских тягот и унижений, ее содержание было окрашено порой, в пессимистические тона, совершенно иные, нежели восприятие войны их союзниками на Восточном фронте, о чем говорит технический перевод документов. Что же касается точки зрения Джонса, то ей в значительной мере присущ подлинный историзм. Корни опустошительной войны писатель усматривает не столько в неподвластных разуму «темных началах» человеческой психологии, сколько в объективной реализации «вселенского зла», принявшего вполне конкретные формы фашистской идеологии  и практики. «Продуманным, организованным варварством» нарекает Джонс фашизм; одним из проявлений чудовищного «заговора против всего мира» явилось, по мнению автора, и нападение Германии на Советский Союз— это следствие «безумных амбиций Гитлера».

Столь же определенно звучит голос писателя и при рассмотрении вопроса о степени внутренней «вовлеченности» в войну миллионов американцев, внезапно поставленных перед фактом резкого перелома в их судьбах.
Поднимаясь до принятия критерия классовости, Джонс решительно расправляется с мифом о безграничном и якобы внесословном одушевлении, охватившем Америку после атаки на гавайскую бухту.